Троицкий листок N 10

У ТРОИЦЫ

Воспоминания православного христианина

Старая Лаврская гостиница. Начало ХХ в.

В раннем детстве

В раннем детстве, когда мне было три или четыре года, я раза два был в Троице-Сергиевой Лавре, куда меня возили на богомолье мои родители. Эти поездки были короткие – каждая не долее одного дня.

Во время этих посещений большое впечатление произвели на меня уют Лавры и монахи, которых я видел впервые. Мне тогда показалось, что все монахи похожи друг на друга в своих строгих и одновременно стройных одеждах. Глубоко тронуло меня ласковое, какое-то очень доброе отношение их ко мне, и вскоре же после первой поездки я сказал маме, что хочу быть монахом. Это желание оставалось у меня довольно долго и потом, но, увы, мирская жизнь с ее соблазнами, искушениями, удовольствиями, заботами, тревогами и суетой столь закружила меня, что в монахи я не прошел. Почва для благодатного зерна, запавшего в мою детскую душу, оказалась каменистой и засоренной. Однако образ монаха всегда привлекал и привлекает меня своей святостью.

Хорошо запомнилась в одну из этих поездок блинница под горой у монастыря, в которую мы зашли после посещения Лавры. В этой блиннице были такие замечательные блины, что я объелся.

Запомнились также, как во сне, такие эпизоды. Мы едем в пролетке в Вифанию. Погода прекрасная. Воздух чистый и легкий. На переднем скате пролетки прикреплена двумя ремнями аккуратно сложенная черная кожа. Она придает пролетке какой-то деловой вид. Я силюсь, но безрезультатно, угадать значение этой кожи, а спросить отца стесняюсь... Какие-то монастырские ворота. Может быть, Лавры, может быть, Вифанские. Они в лесах. Рабочие топорами отбивают штукатурку... Обратный путь в поезде в Москву. Мне хочется спать. У меня слипаются глаза. Я борюсь со сном, хочется послушать, что говорят старшие. Пытаюсь разъединить веки пальцами. Это не помогает, и я засыпаю...

После поездок оставалось нечто вещественное и приятное. Это – игрушки, покупавшиеся на ярмарке у Лавры. Они забавляли меня в течение ряда лет.

Особенно запомнилась большая, прочная коробка, в которой находились все здания, стены и башни, составлявшие макет Лавры. Игра заключалась в том, чтобы по плану, приложенному к коробке, расставить все эти здания на свои места. Расставишь все это и любуешься красотой и стройностью Лавры. Налюбуешься и начинаешь укладывать детали макета в коробку. Это потруднее, чем расставлять макет: надо уложить так, чтобы все поместилось в коробку и можно было бы закрыть ее. С этой задачей я иногда не справлялся, и приходилось звать на помощь старших.

Когда я играл в эти игрушки, я невольно вспоминал Лавру с ее монахами, но чаще вспоминалось житие Преподобного Сергия, которое я любил слушать в чтении моей мамы. Особенную радость мне доставляло то место жития, где говорилось о поездке к Преподобному Димитрия Донского за благословением на Куликовскую битву, описание самой битвы, рассказ о молитве Сергия во время битвы и о прозорливом перечислении Преподобным имен павших в ней. Но больше всего поражало повествование о явлении Преподобному Сергию Божией Матери и о чудном видении множества птиц, когда позвавший Преподобного среди ночной молитвы голос сказал: “Сергий! Так умножится число иноков во имя Святой Троицы, собирающихся в твою паству”. Неодолимо хотелось быть в их числе.

В нашей детской комнате на ночь ставили на стол образок явления Божией Матери Сергию и горящую лампадку. Это делалось для того, чтобы я не боялся, если проснусь ночью. И действительно, когда проснешься ночью и увидишь спокойно горящую лампадку, благодатно освещавшую лики Божией Матери, двух апостолов, стоящего на коленях Сергия и закрывшегося от неизреченного света преподобного Михея, – не только нет никакого страха, столь свойственного детям ночью, но душа наполняется тихой радостью, и под отрывочные мысли: “Пришла... Сама Владычица... к Сергию...” – сладко вновь засыпаешь.

Неожиданное

Когда наш учитель Сергей Александрович, возвратившись от настоятеля, объявил нам, с волнением ожидавшим экзаменов, что вместо экзаменов отец Иоаким благословил нас ехать помолиться Святой Троице в Лавре Сергия Преподобного, у меня как будто крылья выросли, а с сердца упал камень. От радости хотелось прыгать. Но было и сомненье: отпустят ли меня в эту поездку? С этим сомненьем я почти бежал домой за разрешением.

Дома была мама. Когда я сказал ей о нашей поездке, мама без всякого колебания ответила:
– Конечно, поезжай. Что нужно взять с собой?
Сергей Александрович сказал, что ничего не нужно, на все хватит денег, выданных отцом Иоакимом.
– Спаси его, Господи, – сказала мама, – давай скорее переодеваться во все новое.

Она мне достала свежую верхнюю и нижнюю одежду, и я стал быстро переодеваться. Странно, что при этом на всю жизнь мне запомнилась такая деталь: день был прекрасный, на соседнем доме красили крышу, и в покрашенных местах она блестела белым светом, хотя краска была зеленая.

Мама велела мне захватить с собой осеннее пальто, поцеловала и сказала:
– Ступай с Богом.

Исполненный радости, я пошел в школу и прибыл туда вовремя. Все отъезжающие уже стояли парами. Я встал на свое место с Максимовым, и мы отправились в путь.

В пути

Мы в вестибюле Ярославского вокзала. Сергей Александрович велел нам остаться с учеником выпускного третьего класса Терентьевым, никуда не уходить и ждать его здесь, а сам, взяв с собой третьеклассников Глебова и Траутца, ушел за покупками съестного.

В отсутствие Сергея Александровича мы с интересом стали рассматривать роспись стен вестибюля с северными пейзажами.

Но вот в дверях появились Сергей Александрович с большим лубяным коробом в руках и нагруженные какими-то свертками Глебов с Траутцем. Сергей Александрович взял на всех железнодорожные билеты, и мы направились к поезду, уже стоявшему на остекленном дебаркадере.

Когда поезд тронулся, Сергей Александрович стал нас кормить. Из лубяного короба были вынуты и розданы крутые яйца; из свертков – колбаса, сыр, сливочное масло; из пакетов – еще теплые ароматные булки. У кондуктора (так назывались тогда проводники) был куплен клюквенный квас в бутылках. Не знаю как другие, а я закусил с большим аппетитом. Особенно мне понравились крутые яйца, которые я ел с булкой, запивая квасом.

Закусив, мы стали смотреть в окна. Вдали бежали седые лески, почти еще безлистые. Изгибалась, подпрыгивая то вверх, то вниз, покрытая свежей травой бирюзовая земля. Стремительно неслись назад, сбегаясь и разбегаясь, тропинки, проносились мостики. Вблизи веселым хороводом кружились березки в легком уборе распускающейся листвы. Все это, освещенное солнцем, сияло радостью, охватывавшей меня и блестевшей в светлых взорах моих товарищей. Было заметно, что и Сергей Александрович радуется вместе с нами.

Ведал ли отец Иоаким, какую радость он нам доставил?

В Лавре

Вот издали показалась верхушка лаврской колокольни, а через некоторое время, как на воздухе, – вся Лавра. Донесся торжественный звон. Мы невольно остановились и перекрестились. Но до Лавры было еще далеко, и мы подошли к гостиницам Лавры довольно-таки уставшими.

Сергей Александрович занял для нас в гостинице Лавры несколько номеров. После обеда и небольшого отдыха Сергей Александрович повел нас в Троицкий собор к мощам Преподобного Сергия.

Здесь все было исполнено мира и доброты. С безграничной любовью смотрели на меня лики на иконе Святой Троицы, и хотя вся икона была закрыта дорогим окладом, а открыты только лики, но их вид глубоко проникал в душу и притягивал к себе.

Все существо наполняло чувство живой близости Преподобного: вот сейчас подойдем под его благословение, и он тепло приласкает и благословит. И еще было какое-то ощущение, тогда для меня не ясное, понятное мною позже. Это чувство неизъяснимой раскрытости души, когда стоишь у мощей Преподобного.

О чем я молился у мощей?
Ни о чем.
Я был полон отрадой присутствия в этом святом месте. Как говорят, “не чувствовал под собою ног”. Только и хотелось, что повторять слова акафиста, читавшегося в это время: “Радуйся, Сергие, скорый помощниче и преславный чудотворче”.

Из этого благодатного состояния я вышел, увидав у подсвечника перед мощами Сергея Александровича, ставящего за каждого из нас по свече и особую свечу – за отца Иоакима. Мое внимание привлек целый костер свечей, горящих на этом подсвечнике, и особенно – огромная восковая свеча в центре подсвечника. “Как же ее ставят? – подумал я. – Наверное, вдвоем”.

Мой взор упал на пробоину от польского ядра в железных дверях собора, рядом с мощами. Об этой пробоине говорил нам Сергей Александрович, когда рассказывал про осаду монастыря. Глядя на пробоину, я подумал: "Вот хорошая отметина на память о заступничестве Преподобного Сергия". Шестнадцатимесячная осада кончилась тем, что, потеряв больше половины своего многочисленного войска, в шесть раз превышавшего силы защитников монастыря, поляки бежали.

От пробоины мой взор возвратился к раке и к большой иконе у мощей – Явление Божией Матери Преподобному. Вспомнилось недалекое раннее детство, когда я, просыпаясь ночью, видел на столе образок этого Явления с горящей перед ним лампадкой. И вновь я почувствовал ту теплоту и доброту, которую ощутил, подойдя к кресту после обедни в Сергиев день – первый день посещения Даниловской школы. С этим ощущением я приложился к мощам Преподобного и вышел из собора.

Не помню, куда мы пошли после посещения Троицкого собора, но если не ошибаюсь – в ризницу, где монах показал Святую Чашу времен Преподобного.

Мы с трепетным благоговением смотрели на эту простую деревянную Чашу, из которой во время совершения Евхаристии Преподобным и при его причащении исходил огонь.

Здесь же нам была показана ветхая, кое-где просеRтившаяся, крашеная фелонь Преподобного. Монах рассказал нам один эпизод из истории Лавры, связанный с этой фелонью. Передаю этот рассказ, как он мне теперь вспоминается.

Как-то раз Лавру посетил Николай I. Царя встречали перед Святыми воротами Лавры старшие из братии во главе с митрополитом Филаретом. Все были в драгоценных серебряных облачениях, а митрополит – в этой ветхой фелони, и притом без омофора и митры. По лицу царя пробежала тень гневного недовольства, когда он увидел митрополита в таком облачении. Митрополит обратился к Николаю:

– Государь, ты привык видеть меня в пышных облачениях, а сегодня я – в этой бедной ризе. Да не омрачается твое сердце. Эта риза бесценнее всех драгоценных облачений Лавры. В этой ризе совершал Божественные службы великий бессребреник земли Русской – Преподобный Сергий, предпочтивший по своему смирению сан игумена митрополичьему сану и бедную ризу – богатым облачениям митрополита. Да предстанет пред тобою при виде этой фелони светлый облик основателя сей обители, и да прибудет на тебе по его святым молитвам Божие благословение.

Николай остался очень доволен посещением Лавры и щедро одарил ее.
Осмотреть всю ризницу мы не смогли. Загудел, заглушая все, большой колокол Лавры, и монах сказал, что пора ко всенощной.
Могучий, всенаполняющий звон! Хотелось слушать его без конца!

Сергей Александрович повел нас в Гефсиманский скит, находившийся рядом с Лаврой, за ее стеной. Здесь было много цветов и по-райски красиво. Мы отстояли всенощную в храме скита. Служба для нас была привычная – так же служили в нашем монастыре, – и поэтому особого, нового впечатления от нее не осталось, за исключением того, что, когда мы прикладывались к Черниговской иконе Божией Матери и образу святителя Николая, нам дали по довольно большому кусочку освященного хлеба, пропитанного вином и елеем. В нашем монастыре такого обычая не было.
В скиту Сергей Александрович купил образки Черниговской Божией Матери, розданные нам по возвращении в Москву.

Мы пришли в гостиницу, когда почти совсем стемнело. Я устал, и мне нездоровилось. Видно, это был результат утренней прогулки по росе: тогда я изрядно промочил ноги. О своем самочувствии я ничего не сказал Сергею Александровичу. И сделал правильно. Ночью я спал как убитый, а когда проснулся, солнце светило вовсю, и ребята смеялись моему положению на койке: я лежал головой к ногам, а ноги мои были на подушке. Мне стало и досадно, и смешно... От моей вчерашней хворобы не осталось и следа. Мы быстро привели себя в порядок и оправились в Лавру к обедне. Не припоминаю, где мы были у обедни. Помню, что после обедни мы зашли в Успенский собор. Здесь народу было очень мало. Шла уборка и украшение собора к Троице. Меня радостно взволновало и всегда волнует, когда я там бываю, торжественное великолепие этого собора.

Запечатлелось в памяти: один из послушников, подметавших пол, уронил щетку. Ручка щетки ударилась о пол, и тут звонкое эхо раздалось по храму. Такова акустика этого изумительного храма. Один из старшеклассников прочел тропарь Успению Божией Матери и святителю Николаю, и мы приложились к иконам Успения и Святителя.

Гефсиманский скит. Успенская церковь. Начало ХХ в.

На обратном пути

Из собора мы пошли на ярмарку, раскинувшуюся на обширной площади у ворот Лавры. Здесь все кишело народом, все двигалось. Только не слышно веселых прибауток и шуток торговцев, как это обычно бывало на вербном базаре в Москве на Красной площади. Здесь другое дело: место святое – шутки и прибаутки непристойны.

Но ярмарка есть ярмарка. И эта ярмарка была цветистая, яркая, разухабистая, русская.

Сергей Александрович купил на ярмарке деревянное круглое блюдо с вырезанной церковнославянской вязью надписью, содержание которой я не помню. На этом блюде по возвращении в Москву мы поднесли отцу Иоакиму большую просфору, вынутую в Лавре за здравие нашего архимандрита.

Наскоро пообедав, мы отправились пешком в Вифанию. Я узнавал обсаженную деревьями дорогу, по которой четыре года назад ехал со своими родителями. По бокам дороги – канавы, а за ними – дорожки для пешеходов.

Мы пришли в Вифанию, когда службы в монастыре не было, но монастырский храм был открыт. В очень светлом храме возвышается гора, которую называют Фаворской. На горе – царские врата с нежно-розовой завесой. Это алтарь во имя Преображения Господня. Внизу, в пещере, церковь Четверодневного Лазаря. Здесь хранился гроб, в котором был похоронен Преподобный Сергий после его кончины.

Казалось бы, пещера-гроб праведного Лазаря, гроб Преподобного Сергия должны напоминать о смерти. Но, наоборот, здесь яркое ощущение жизни. Радостное, полное света Преображение, воскрешение Лазаря, прославление Сергия и благодатная его помощь на протяжении веков всем, притекающим к нему с верою, наконец, этот свободный гроб Сергия – гроб, от которого многие получали исцеление, – все это было полно жизни и свидетельствовало о бессмертии.

Вспоминая этот храм, так и хочется сейчас вместе с пророком, апостолом и свидетелем воскликнуть: Где твое, смерте, жало? Где твоя, аде, победа?.

Сергей Александрович велел кому-то из старшеклассников прочесть тропарь Преображению Господню, а затем мы все вместе пропели тропарь Входу Господню в Иерусалим. Приложившись к иконам и гробу Сергия, мы вышли из храма.

Сергей Александрович купил для нас в монастыре книги Евангелия и деревянные сувениры. Книги Евангелия были вручены каждому из нас отцом Иоакимом при нашем посещении его после паломничества. На полученном мною Евангелии – дарственная надпись Сергея Александровича:

“Ученику Московской Даниловской монастырской школы Михаилу Макарову 1-го отделения в благословение от попечителя и заведующего школой отца Архимандрита Иоакима на память о паломничестве в Троице-Сергиеву Лавру 7–9 мая 1915 года”. Само собой разумеется, что дата указана по старому стилю, применявшемуся тогда в России.

Из сувениров мне досталась белая ложка с выжженным на ней изображением трехглавной церковки и надписью: “На память из Спасо-Вифанского монастыря”. Ручка ложки вырезана в форме рыбки.

Из Вифании мы отправились на станцию и, порядком уставшие, но получившие вместо травмирующих экзаменов незабываемую духовную радость, возвратились в Москву.

Троица Андрея Рублева

Передо мной репродукция с иконы Живоначальной Троицы преподобного Андрея Рублева.
Какая благодатная икона! Какое поистине небесное вдохновение наполняло преподобного, когда писал он ее!

Бог есть любовь. И отблеск божественной, безграничной любви лежит на этой иконе. Святая Троица дала жизнь человеку, и все на земле – для человека. Святая Троица дала Свое Слово человеку, чтобы он жил по этому Слову. Святая Троица дает самое драгоценное – Духа Святого всем, кто следует Слову Святой Троицы. Это – неизреченная гармония любви, наполнявшая жизнь Преподобного Сергия и всего сонма святых.

Каждый раз, когда я грешу, надо мной совершается неотвратимый закон: во мне теряется чувство этой гармонии, я выпадаю из нее, во мне ослабевает любовь и я становлюсь гадким.

Какое счастье, какое это чудо – быть со Святой Троицей!
Быть может, хотя бы и в малой мере, я испытал это счастье во время нашего паломничества в обитель Святой Троицы.

Я радуюсь светлому для меня совпадению: начал учиться в монастырской школе в Сергиев день и кончил мой первый учебный год у мощей Преподобного Сергия в Троицком соборе. В Троицком же соборе Данилова монастыря часто молились мы, учась в школе.
Это воспоминание согревает мою старость.

Любовь Святой Троицы простирается до того, что, несмотря на наше нежелание быть с Нею, Она не забывает нас. Вот явное свидетельство тому: после многолетнего запустения и разорения вновь сияет Лавра Святой Троицы, а мощи Преподобного Сергия находятся на своем прежнем месте. И еще новое, радостное свидетельство: на Троицком соборе в родном Даниловом монастыре снова воссиял крест Господень.
У нас все есть, но для полноты нашей жизни нам не хватает одного – благочестия.
Какая это огромная сила – благочестие! И как много теряем мы, не имея его!

Михаил МАКАРОВ