РУССКАЯ ЛИТЕРАТУРА: ПРАВОСЛАВНЫЙ ВЗГЛЯД

"В МИНУТУ ДУШЕВНОЙ НЕВЗГОДЫ"

Пушкин и Лермонтов: антиподы или единомышленники?
Размышления над двумя стихотворениями

Как-то, в далекую пору моего младшешкольного детства, на одном из листков легкомысленного девчоночьего альбома, который мне, в полном соответствии с пушкинскими строками, "все подружки измарали с конца, с начала и кругом", появилась нестандартная запись:

Если жизнь тебя обманет,
Не печалься, не сердись!
В день уныния смирись:
День веселья, верь, настанет.
Сердце в будущем живет;
Настоящее уныло:
Все мгновенно, все пройдет;
Что пройдет, то будет мило.

Эту память о себе оставила, перекинув страничку с детским лепетом своей дочки, а моей закадычной подружки, ее мама – учительница английского языка, милый и добрый человек.
Стихотворение это я уже где-то слышала, оно было понятно: тетя Женя советовала мне никогда не отчаиваться и верить, что в конечном счете все будет хорошо. Пожелание как пожелание: оптимизм в советскую эпоху был никому не в новость, его прививали с раннего детства, а то, что стихи не глупо-корявые, как у девчонок, а серьезные и чарующе-складные, так потому, что выписаны из "настоящего" поэта.
"Пушкин", – объяснил отец. "А не Лермонтов?" – усомнилась мама. Сразу проверить не удалось. Вследствие многочисленных потерь и перемещений в военную пору мы уже не имели не только собственной библиотеки, но и собственной жилплощади.
Позже подтвердилось: Пушкин. Но к тому времени я уже знала и другие строки – лермонтовские:

И скучно, и грустно, и некому руку подать
В минуту душевной невзгоды...
Желанья!.. что пользы напрасно и вечно желать?..
А годы проходят – все лучшие годы!
Любить... но кого же?.. на время – не стоит труда.
А вечно любить невозможно.
В себя ли заглянешь, – там прошлого нет и следа:
И радость, и муки, и все там ничтожно...
Что страсти? – ведь рано иль поздно их сладкий недуг
Исчезнет при слове рассудка;
И жизнь, как посмотришь с холодным вниманьем вокруг, –
Такая пустая и глупая шутка...

Стоит раз в это вслушаться, осмыслить – и уже никогда не ошибешься, не смешаешь двух главных наших поэтов.
"Если жизнь тебя обманет, не печалься, не сердись!.." Что это: и в самом деле, лишь благое напутствие, этакая непритязательная безделица? Или прагматический совет, как сохранить душевное здоровье на жизненных дорогах, – только видимая, надводная часть своеобразного поэтического айсберга? И что же тогда в подводной его части? Осмелимся утверждать: этот поэтический шедевр-айсберг запечатлел высокое самостоянье (пушкинское слово!) человеческой души, освещенное евангельским светом, и объяснил, чем оно достигается.

Пророк Исаия. Икона. XVII в.

Феномен Пушкина, кажущегося в своем мировосприятии таким непостоянным, текучим, едва ли не каждое мгновение разным, противоречащим самому себе, осмысливали многие – каждый в меру своих возможностей. А. Мадорский, например, додумался до такой формулировки: "Сатанинские зигзаги Пушкина были единственно постоянным качеством ни в чем не стойкого гения". Он и книгу свою так назвал – Бог ему судья! – "Сатанинские зигзаги Пушкина", где утверждает: "Он то и дело отрицал себя. В жизни. В сочинениях. Сегодня – одно. Завтра – другое. То так, то этак. Поклонялся Богу и сатанински зубоскалил над Ним". Оставим последний пассаж без комментариев ввиду серьезности темы и отсутствия в данной статье места для рассуждений по этому предмету и зададимся вопросом, имеющим прямое отношение к нашему разговору: правомерно ли выводить глубокий религиозный подтекст стихотворения из далеко не четкой, колеблющейся веры его автора?
Думается, здесь надо иметь в виду следующее. По мысли митрополита Анастасия (Грибановского), "чем ярче и светлее был поэтический дар Пушкина... тем более он был чуток к "прикосновению Божественного глагола"... "Сны поэзии святой" представлялись ему как бы некоторым откровением, посещавшим его по особому велению свыше, помимо его собственной воли". Нетрудно заметить, что здесь обосновывается мысль о божественном происхождении поэзии и вытекающей из этого интуитивной природы творчества. "Пушкин не был ни философом, ни богословом и не любил даже дидактической поэзии. Однако он был мудрецом, постигшим тайны жизни путем интуиции и воплощавшим свои откровения в образной поэтической форме". В этом случае, разумеется, направление творческой мысли может быть не связано впрямую с личным мировоззрением творца. "Все, что отличает и украшает пушкинский гений... – считает владыка Анастасий, – имеет религиозные корни, но они уходят так глубоко, что их не мог рассмотреть и сам Пушкин". Того же мнения придерживается и поэт и критик Дмитрий Мережковский, сказавший, что "христианство Пушкина естественно и бессознательно".
Философ Семен Франк рассуждает о непроизвольно проступающем евангельском "жизнечувствии" Пушкина на примере одного из его самых "детских по своей простоте и непритязательности" стихотворений – про птичку Божию. "И это жизнечувствие, – заключает он, – не есть ни "мысль", ни "субъективное настроение", ни мастерски выдержанный "стиль", а есть все это вместе – и потому как бы мгновенное откровение глубочайшей религиозной основы мирового человеческого бытия". Думается, что вывод этот применим и к нашему случаю.
"Если жизнь тебя обманет" – так, казалось бы, совсем по-обывательски просто определяет поэт исходную ситуацию стихотворения, возможную для каждого из нас. Но что стоит за этим определением? Господь попустил испытания, скорби – это понятно, однако слово "обман" должно означать нарушение договора, неисполнение обещанного. А что же и Кем могло быть нам изначально обещано? Значит, мы сами возомнили о себе и своем предназначении, а не получив ожидаемого, не просто печалимся (печаль – чувство хотя и неполезное, греховное, но все же естественное), но изволим сердиться, то есть, по сути, требовать своего, – и у Кого же? Неправеден и превратен путь этот, может далеко завести он, и автор мягко, но настойчиво убеждает от него отказаться (непререкаемость совета показана восклицательным знаком). Иными словами: Все, что ни приключится тебе, принимай охотно, и в превратностях твоего уничижения будь долготерпелив, – как поучает Иисус сын Сирахов (Сир. 2, 4).
В третьей строке стихотворения прямо провозглашено главное правило христианской самодисциплины: "смирись". Не ропщи перед Богом "в день уныния". Верь Ему и надейся на милость Его, прелагающую скорбь на радость. Иными словами: ...золото испытывается в огне, а люди, угодные Богу, в горниле уничижения. Веруй Ему, и Он защитит тебя, управь пути твои и надейся на Него... Ибо Господь сострадателен, и милостив, и прощает грехи, и спасает во время скорби (Сир. 2, 5, 6, 11). О том же говорит в своем известном размышлении Екклесиаст: Всему свое время, и время всякой вещи под небом... время плакать и время смеяться (Ек. 3, 1, 4). И смирение – это как бы самоповерка для нас: Во дни благополучия пользуйся благом, а во дни несчастья размышляй (Ек. 7, 14).
Вся вторая строфа стихотворения рождена библейской мудростью: Во дни счастия бывает забвение о несчастии, и во дни несчастия не вспомнится о счастии (Сир. 11, 25). Удаляй от себя печаль, ибо печаль многих убила, а пользы в ней нет (Сир. 11, 24–25). И наконец: Все суета и томление духа – неоднократно повторенное Екклесиастом, что равнозначно по мысли надписи, сделанной, по преданию, на перстне Соломона: "Все пройдет".
При этом интересно заметить, что именно из скорбного Екклесиастова: "И это суета" (то есть ничто не вечно) – Пушкину удается произрастить мотив утешения для смирившихся: "Все мгновенно, все пройдет" (то есть раз все проходит, пройдет и день уныния), который в последней строке расцветает еще и обещанием чудесной награды: "Что пройдет, то будет мило".
По мысли С. Франка, хотя "трагическое жизнеощущение" является "доминирующим мотивом духовного мира Пушкина", однако трагизм его поэзии выступает в виде "скорбной резиньяции – печали, смягченной примирением". Пушкинский трагизм, разъясняет исследователь, "совершенно лишен элемента ожесточения, озлобленности, бунтарства, столь характерного, например, для Лермонтова..."

А что же у Лермонтова?

Худ. М. Врубель. Пророк. 1905 г.

"И скучно, и грустно..." Когда? "В минуту душевной невзгоды", то есть когда "жизнь тебя обманет"? Вовсе нет. После первых двух слов, в сущности, следовало бы поставить точку или многоточие, чтобы отсечь последующее, потому что в этих первых словах запечатлено именно повседневное мирочувствие лермонтовского героя, а минутные невзгоды, о которых сказано дальше, накладываются уже на этот общий фон. Эти два слова сразу определяют всю ситуацию – на двенадцать строк вперед: перед нами безбожная душа, снедаемая скукой и грустью. Скука рождается бездуховным, лишенным смысла существованием, а постоянная грусть, не имеющая видимых причин, – в отличие от печали разочарования в стихотворении Пушкина – являет собой следствие порабощения души грехом уныния по неверию в благодать Божию и результат богоотступничества и богооставленности. Недаром же "некому руку подать". Впрочем, "подать" – это сказано не совсем точно: подают руку помощи нуждающемуся в ней, а герой Лермонтова сам нуждается в протянутой руке. Но не имеет ее. Выпав же собственным произволением из руки Божией, он, естественно, оказался и без духовной поддержки (Горе сердцу расслабленному! ибо оно не верует и за то не будет защищено) (Сир. 2, 13).
Заявив капризно-обиженно о некомфортном своем состоянии (словно не мы сами творим мир души своей!), герой предъявляет своего рода счет. Но Кому? Но обратите внимание: хотя Адресат и не назван, он недвусмысленно угадывается. Последовательно пересмотрев и отвергнув ряд слагаемых земного человеческого бытия, лирический герой презрительно заключает, что жизнь – "пустая и глупая шутка". Однако ведь неодушевленная природа шутить не умеет. Значит, все-таки признается бытие Того, Кто устроил этот мир. Но из этого неминуемо следует, что душа героя безбожна в том смысле, что она не просто не знает, а отталкивает от себя Бога.
Тварь вознеслась над Творцом, не только поставив под сомнение Его творческие способности, но и Самого представив человеконенавистником, придумывающим жестокие шутки. А между тем важно заметить и следующее: все, что в ходе ревизии, которой подверглось содержание человеческой жизни, признается изначально негодным и отвергается, замкнуто исключительно на плоти. Да и в этих пределах, по правде говоря, ассортимент потребностей выглядит поразительно скудным: желанья – любовь – страсти. Идентичные по сути понятия. Лермонтовский герой вознамерился доказать, что человек создан несуразно и его стремления неосуществимы из-за рассогласованности субъективного и объективного начал жизни. Но доказывает он лишь то, что давно известно всем исповедующим христианство: Не любите мира, ни того, что в мире... Ибо все, что в мире: похоть плоти, похоть очей и гордость житейская, не есть от Отца, но от мира сего. И мир проходит, и похоть его, а исполняющий волю Божию пребывает вовек (1 Ин. 2, 15–17).
Мелочность своих притязаний лермонтовский герой выдает, даже не сознавая того. "А годы проходят – все лучшие годы!" – снова обижается он, полагая максимальное удовлетворение плотских желаний единственным смыслом земного существования. А вот и неминуемое следствие подобного мироосмысления: "В себя ли заглянешь... и радость, и муки, и все там ничтожно". Святой апостол Павел вскрывает духовный смысл подобных настроений: ибо живущие по плоти о плотском помышляют, а живущие по духу – о духовном. Помышления плотские суть смерть, а помышления духовные – жизнь и мир... Посему живущие по плоти Богу угодить не могут (Рим. 8, 5–8).
И словно в возражение Пушкину, сказавшему: "Что пройдет, то будет мило" – звучит страшное лермонтовское признание: "В себя ли заглянешь, там прошлого нет и следа..." У Пушкина смирением и кротостью изживаются скорби и жизненные "обманы", и душа, пройдя искус воспоминаний, обретает мир и покой. Герой же Лермонтова гордыней и озлобленностью уничтожает память, впадая в духовную амнезию, равную прижизненной смерти.
...Однажды в салоне Карамзиных Лермонтов прочитал отрывок из своего "Демона". "Мы, – вспоминает граф Владимир Александрович Соллогуб, – очарованные этим едва ли не самым поэтическим его произведением и редкой музыкальностью созвучий, стали горячо его хвалить.
– C'est du Pouchkine cela, – сказал кто-то из присутствующих.
– Non, c'est du Лермонтов, ce qui vaudra ton Pouchkine, – вскричал я.
Лермонтов покачал головой.
– Нет, брат, далеко мне до Александра Сергеевича, – сказал он, грустно улыбнувшись..."
Что имел он в виду? Как знать... Но уж, верно, не то, о чем размышлял философ и поэт Владимир Соловьев: "Мы не найдем ни одного указания, чтобы он когда-нибудь тяготился взаправду своею гордостью и обращался к смирению... Гордость для человека есть первое условие, чтобы никогда не сделаться сверхчеловеком, и смирение есть первое условие, чтобы сделаться сверхчеловеком; поэтому сказать, что гениальность обязывает к смирению, значит только сказать, что гениальность обязывает становиться сверхчеловеком..." Заметим напоследок, что в системе понятий Владимира Соловьева "сверхчеловечество" – это Богочеловечество.

© Марина БРОЙДЕ