ДУШЕПОЛЕЗНОЕ ЧТЕНИЕ

НЕ ОСТАВЬ!

Рассказ

И все, чего не попросите
в молитве с верою, получите.
(Мф. 21, 22)

– И было это, внучек мой, как раз вот сегодня, 2 марта, только 1917 года, – сказала бабушка Коле и беззвучно заплакала.
Коля сразу же ощутил неловкость, растерялся. Он не знал, что делать, когда люди плачут. Утешать он не умел, потому что был диковат и постыдно застенчив, а не сострадать не мог, потому что так уж у него сердце было устроено.
– Бабуль, – чуть грубовато, нарочито развязно начал он наконец, – чего плакать-то, а? Так уж... история распорядилась.
И замолчал, сам почувствовав нелепость своей последней фразы.
– История?! – бабушка так на него посмотрела, что Коля опустил голову. – Деточка, не "история", а мы. Мы так распорядились! Тебе уж скоро четырнадцать, должен понять-то! Сама всю жизнь ничего не понимала, отца твоего ничему путному не научила, а тебя – должна. И не зря ты имя Николай носишь... Отречение-то государя Николая Александровича произошло, да только не он от нас – мы от него отреклись. Он-то за нас на смерть пошел, как Христос за всех людей. А мы его предали!
– Да почему это "мы"! – встрепенулся Коля. – И ты-то здесь не при чем, а я уже и подавно...
Бабушка только покачала головой: поймешь еще, мол, со временем.
– Ладно, беги, не то мама хватится!
– Ну и пусть, – Коля откинул непокорную прядь со лба.
– Да чего уж "пусть". Беги, говорю.
Коля неловко чмокнул бабушку в щеку и вышел в коридор. Надевая куртку, он думал: "Прошло столько времени. Зачем же так сокрушаться?"
Бабушка вышла проводить его.
– А ты знаешь, кто над нами сейчас властвует?
– Президент, понятно, – удивился вопросу Коля.
– Дитя неразумное! Монаршию власть в руки Свои Пречистые взяла Сама Пресвятая Богородица. Икона Ее "Державная" в день отречения народу русскому явилась – Владычица со скипетром и державой.
– А почему же тогда такое творилось? – хмыкнул Коля. – И храмы разоряли, и всякое безобразие?
– Потому что не хотим мы ни Ее, ни царя! И Ее предаем тоже. Это ты понять должен! Ты. Потому что отец мой – твой прадед – в застенке погиб, и так его умертвили, что я порой, грешница великая, реву: уж лучше б расстреляли сразу!
Коля ахнул.
– Как?! Мой прадед? А за что же его?
– За то, что... дворянских он кровей, Коленька, и ты, стало быть, соответственно. Пришли к нему чекисты так.. на всякий случай. "Контру" поискать.
– И нашли?
– Нашли портрет государя императора Николая и Державную икону Богородицы.
– Ка-а-к?! За икону и портрет?
– Да, за икону и портрет. А страшнее этого для них уже ничего и не может быть... Иди скорее, а то мама рассердится.

– ...Ты где шлялся? – мать оторвалась от экрана и смерила сына тяжелым взглядом. – Я уж всех твоих дружков обзвонила...
– Зачем ты меня позоришь? Я ведь не маленький!
– Щенок, ты еще мать учить вздумал! К отцу ходил? Или к бабке этой своей второй?
– Да, мама, я был у нее.
Мать невольно отвела взгляд от напора его упрямых черных глаз, но упреки и оскорбления все-таки обрушились на Колю...
– Предатель! Он твою мать бросил, они знать тебя не хотели, я на тебя одна столько лет пахала, а ты...
– Знать не хотели, потому что ты не позволяла. От гордости своей...
И тут же всплыл откуда-то голос, похожий на бабушкин, даже сердце неровно стукнуло: "Что ты, разве с матерью так говорят?"
И, уже не слушая несмолкаемый поток маминых слов, Коля заперся у себя в комнате.
...Икона святителя Николая на стене – бабушкин подарок – расплывалась перед глазами, которые наполнялись невольными слезами. Коля еще только учился молиться, молитв
не знал совсем, но сейчас, как говорится, "припекло". Сколько же раз на дню он выслушивал попреки и нелепые поучения вечно недовольной чем-то матери! А когда мама узнала, что сын тайком от нее встречается с отцом и с его родней, началось такое... Он все терпел, но сегодня терпение иссякло. Еще с самого утра на душе было так неспокойно, будто от Коли неожиданно отвернулся весь мир. Да еще мама... Он встал на колени перед единственной в квартире иконой.
– Николай-чудотворец, помоги, что-нибудь сделай! Пусть все это поскорее кончится! В самом деле, день сегодня необычный, что ли? Бабушка говорила: от-ре-че-ние...

– Они пришли к государю Николаю Александровичу и говорят: гибнем, мол, все, вся Россия! Вот уйди, отдай нам власть, мы уж без тебя обойдемся... Лучше, мол, знаем, что делать. Весь народ, говорят, на коленях молит. Ну, а он глядит на них, генералов-то своих... А надо сказать, Коленька, кому хоть раз государю заглянуть в глаза-то по-настоящему довелось, тот уж глаз этих не забывал. Правда-правда, ты воспоминания-то о нем почитай... Эх, да нет у тебя путевых книжек! А глаза такие в целом мире одни и были, потому что святость его в них отобразилась, вся любовь его, отца нашего, к нам, детям своим, и вся боль его за нас, грешных, чад непокорных, а был он – Помазанник Божий, царь православный! Я, грешница, еще меньше тебя была, когда довелось увидеть его портрет... И ничего не нужно было объяснять словами – смотрю, оторваться не могу и думаю: нет, никому во всем свете этот человек зла сотворить не мог... Ну вот, смотрит он на предателей своих, а они спокойствию его дивятся и головы опускают, потому как стыдно, потому что в очах его, как в зеркале, вся их подлость видна.
– Да я читал про отречение, – сказал тогда Коля, – ничего про это в истории не сохранилось!
– Не то читал! И нас много чего читать заставляли и заучивать наизусть. Правды надо, Коленька, искать, да не какой-нибудь, а Божией. Сколько лет нам лгали, все на лжи строили! А в Библии, мальчик мой, сказано, что отец лжи – диавол.
– Пожег бы уж Бог твой тогда их всех огнем Своим! – воскликнул Коля.
– Он так же и твой, Коленька, Господь Бог-то! Отец наш Небесный. Стал бы отец детей своих огнем жечь? Вот и про царя-батюшку говорят: почему, мол, силой не прекратил все это безобразие?
– Да, почему?
Бабушка помолчала, подумала и тихо сказала:
– Так все ведь предали его, Коленька. Он Богу за Россию, за всех за них, – да и за нас, нынешних, – день и ночь молился, храмы открывал, о прославлении святых ревновал... И жизнь ладилась, и страна богатела... Война была – да, но еще чуть, и сокрушили бы врага! Только, Коля, если уж людям Сам Иисус Христос, Царь Небесный, стал не нужен, то зачем им на земле святой царь? И храмы, и молитвы его – царские! – не нужны стали. И ведь оболгали-то как царя-мученика! Ты, "историк", запомни, что во всей истории никто так оболган не был, как государь наш мученик Николай и семья его. Вот так-то... А про огонь с небес, так это в Священном Писании почитай. Ученики Господу говорят: мол, низведем огонь на нечестивцев. А Он? "Не знаете, какого вы духа, ибо Сын Человеческий пришел взыскать и спасти погибшее". Взыскать, а не губить! И царь наш, если бы в жертву себя не отдал, как и обещал...
– Обещал?
– Да, он уже все заранее знал, ему великие святые открыли эту тайну. Так вот, неизвестно еще, что с Русью-матушкой было бы, если бы царь святых не послушал, может, уже
стонали бы под каким-нибудь немцем, али того хуже...

Коля задумался.
– Святитель Николай, – он вопрошающе посмотрел на икону, – все правда, что бабушка сегодня про царя говорила?
И почему-то совсем не удивился, когда рамка образа растворилась, фон исчез в потоке тонкого удивительного света... и уже не изображение, но сам святитель предстал перед
ним, сам Николай Чудотворец, точь-в-точь как на иконе, и держит за руку... Коля сразу его узнал... И не мог отвести взгляд от неповторимых очей, кротко сияющих святым взором...
– Ему молись, Николай, – ласковой волной обдал Колю голос Святителя, проник в самое сердце. – Вот он, новый ваш небесный заступник – царь-мученик Николай. Ему молись! И всем передай, чтобы молились.
Коля никогда еще не подходил под благословение, но сейчас он явно понял, что его благословляют, – и благословляла его царская десница...
Внезапно видение и комната исчезли, а Коля увидел себя словно на холме, и всюду – слева, справа, прямо перед ним горела черным пламенем земля, и он знал, что земля эта – Россия. Горели дома, деревни, церкви, горел и его дом, и бабушкин, и домик в любимой деревне... Ужас охватил его, и горе, и страх, и он закричал во весь голос. Что было силы:
– Кто это сделал?! Кто поджег мою родную землю?
И он услышал ответ. Этот голос был везде, и в нем, и в горящей земле, и в паленом воздухе, и над всем...
– Ты. Это сделал ты!

...В дверь стучали.
– Ты чего орешь-то так? Что случилось-то?
Коля, проснувшись, понял, что лежит на полу перед иконой святителя Николая, что щеки мокры от слез, что в закрытую дверь рвется мама...
– Ты чего заперся-то, эй?!
– Ма, я спал, – еле ответил ей Коля, не узнавая своего голоса. – Я, наверное, во сне разговаривал. Все в порядке.
За дверью стихло...
"Я? Почему я виноват? И почему мне так плохо, как будто я и впрямь виноват во всем?! Бабушка говорила: "Мы от него отреклись. Мы... Предали его..." Но я..."
И тут же память услужливо подсказала: "И ты. Вспомни экзамен!" Экзамен... Ну, конечно. Школьный экзамен по истории...

По истории он всегда был отличником и читал гораздо больше положенного по программе. За историю он никогда не волновался. Вот и сейчас, вытащил билет, посидел пять минут, строя в уме красивую краткую схему ответа, и вызвался к экзаменационному столу.
Завуч, сам принимавший экзамен, слушал его, немного склонив голову на бок, и одобрительно кивал. Когда Коля закончил, он задал ему пару дополнительных вопросов и быстро прервал его:
– Достаточно! Вы (он всем старшим ученикам говорил "вы", как в институте), вы – прямо-таки готовый абитуриент исторического вуза. Ай как прекрасно!
Он обернулся к сидевшей рядом историчке.
– Нет, и вы заметьте, Вера Ивановна, он-таки почти не готовился! Ай да молодец, Вера Ивановна, ничего себе, какой кадр, можно сказать, воспитали.
Вера Ивановна что-то радостно промычала, что вполне можно было расценить как полное удовлетворение.
И тут Коля (за язык-то никто не тянул!), млея от похвалы, перевел разговор на Николая II. Он вчера только прочел несколько публикаций в журналах и решил доказать, что способен к собственной оценке событий.
– Вот пишут, что царя надо канонизировать! А за что его – в святые?! За то, что страну довел до революции, до большевистского гнета? За то, что не захотел вести страну к цивилизованным демократическим формам правления? Вот за это он заслуживает расстрела, а не за то, за что большевики расстреляли, вот!
Антибольшевистская тема стала в школе теперь самой модной. Завуч еще одобрительнее, чем при ответе на вопросы билета, затряс головой.
– Да-да-да! Вы совершенно правы! Нет, как вы себе думаете, – вновь обернулся к историчке, – читаю вчера: "Царь понес на себе грех народа". А? Каково?
И прочти зашипел ей в ухо:
– Нашли второго искупителя! Да они чокнулись все уже совсем, эти верующие! И для чего сегодня эту ерунду всю опять стали печатать?
Под "ерундой" он подразумевал православную литературу. И тут же испуганно обвел взглядом класс: не услышал бы кто, да не решил бы, что завуч, вспомнив свое коммунистическое прошлое, выступает против "свободы совести" в новое смутное время...

Коля прижимался лбом к стеклу. Впервые он ощутил, что значит "сгорать от стыда". Как будто кто-то действительно поджег его внутренности, а главное – сердце, которое вдруг по-настоящему заболело. "Так... – с ужасом понял он. – Приговорил, значит, царя к расстрелу! И ведь даже не вспомнил потом..."
Действительно, не вспомнил. Даже тогда, когда впервые пришел в гости к "запретной" бабушке, папиной маме, и увидел на стене большую фотографию.
На ней – словно живые – четыре девушки, да такие... Сказать бы, что красавицы писаные, но это ничего, ну ровным счетом ничего не выражает! Такою небесной чистотой повеяло на него со снимка, таким миром и добрым спокойствием. А еще от них исходила неведомая ему пока, самая великая в мире сила. Он, образованный мальчик, конечно, сразу узнал их – дочерей царя Николая II... Но увидел он их впервые! Потому что можно видеть и видеть... Сердца тогда коснулось нечто, робкое осознание, – не мысль, не догадка. А именно осознание – на более тонком и возвышенном, чем умственный, уровне, что они – святые и что у таких дочерей и родители не могли быть иначе как святыми...
Но ведь и тогда про несчастный этот экзамен не вспомнил! Да и про саму фотографию, и про впечатление непонятное ухитрился забыть уже через пару минут. А сейчас вот припомнилось...
Коля порылся в ящике стола. Вот она, эта фотография! Ольга, Татьяна, Мария, Анастасия... И припав к ней лицом, горько, надрывно заплакал... И с каждой минутой утихало мучительное жжение внутри, утихала боль, и он чувствовал, как от тех, на чью фотографию капают сейчас его покаянные слезы, веет нездешней добротой, любовью и прощением...

– Да отопри ты, Колька! К тебе вон Витька пришел. И чего он притащился на ночь глядя?
Коля быстро вытер слезы, но фотографию не убрал. Открыл дверь. Ввалился Витька. Бесцеремонный, как всегда, прямо в мокрой куртке шлепнулся на стул.
– Колян, привет, как житуха? Ты чегой-то, на "огонек" и вправду не пойдешь?
– Не пойду.
– А чего так?
– Великий пост, – попытался объяснить Коля.
– Да ты чего? – Витька вытаращил на него глаза. – Совсем, что ли заучился? В попы заделался, что ли?
– Я никуда не "заделался". Мне до сегодняшнего дня тоже все равно было, а идти не хотел, потому что настроение плохое...
– Это другое дело! На настроение плюй. Я чего... Алка... Ну сестрица моя, просила... о-о-чень... понимаешь? – чтоб ты тоже пришел. Она меня послала. Понял?
– Я понял, Витя. Она хорошая, твоя Алка. Но я все равно не приду.
Витька заерзал на стуле.
– Выпендриваешься, да? Умнее всех, да?
– До сегодняшнего дня я думал, что умнее, а теперь вижу, что наоборот...
– Слушай, а чего такого сегодня стряслось-то? А это что у тебя?
– Коля, забыв о Витьке, отрешенно глядел на фотографию. Витька подошел и заглянул ему через плечо. Он тоже книжки изредка читал, и по истории у него четверка была.
– А, дочки царские! Это "Кровавого", что ли?
Коля резко обернулся.
– Это мы все кровавые. В его крови потому что... А он – святой! Ему молиться надо.
Витька присвистнул и покрутил пальцем у виска.
– Ну-у, ты это... знаешь... Скажу Алке, чтоб вообще с тобой не зналась, не то свихнется тоже, вроде тебя! Ты чего так глядишь-то на меня? А? Сейчас вон как плюну на эту фотку!
Сказал и даже отшатнулся – такими страшными почудились ему вдруг Колькины глаза...
– Ты уйди лучше, – напрягая кулаки, проговорил Коля.
– Конечно, уйду! – заорал Витька, хлопнув ладонью о стол. – Еще врежешь, псих! Ну подожди же. Еще попомнишь, поймешь, как кочевряжиться... Монархист тоже мне нашелся!
Едва он ушел, как Коля тут же забыл о нем...

...Начиналась всенощная. В храме печально-жгучие огоньки свечей слегка рассеивали густой вечерний сумрак. Исповедников, сосредоточенных, неслышимых, было много – Великий пост, все готовятся причаститься на завтрашней литургии. Коля смиренно стоял в длинной очереди и вновь плакал, беззвучно, безостановочно. Давно он уже не плакал – большой мальчик, а сейчас как прорвало. И откуда только слезы берутся? Он впервые пришел на исповедь, хотя в храм заходил уже не раз. Ждал долго и не заметил, что человек, стоявший перед ним, исповедался, отошел от аналоя и что батюшка внимательно глядит на него, раба Божия Николая. Сзади слегка подтолкнули. Он очнулся и сделал несколько шагов к аналою.
– Я царя-мученика хулил, – прошептал Коля, с трудом двигая языком.
И, набравшись духа, рассказал про экзамен. Остальная исповедь во множестве грехов, совершенных за всю почти четырнадцатилетнюю жизнь, потекла сама собой...
Домой шел с легким, успокоенным, тихим сердцем. Мягкий снег как-то уютно осыпал землю... Какое сегодня марта? Несколько дней уже прошло. Тогда было пятнадцатое. А бабушка непременно сказала бы: "второе", она не признавала новый стиль.
Когда оставалось лишь повернуть за угол и вот он – его дом, вдруг сзади шею крепко-накрепко обхватили чьи-то руки, а перед глазами, словно призрак, возник Витька. Еще один из парней насел сбоку.
– Ну привет! – Коля понял, что Витька, как и его приятели, пьян. – А мы с "огонька"! К тебе заходили, маман сказала, что ты в церковь поперся! Отмолил грехи, попенок?
Коля рванулся – тщетно, держали крепко.
– А Алка пла-а-акала! А я ей, дуре, по шее – нашла из-за кого! Сейчас и ты получишь...
Витька вдруг запнулся. Он и сам не мог бы объяснить толком, что с ним произошло. Внезапно его лихо подхватило и понесло, словно на сегодняшней вечеринке, да только еще шибче, аж дух захватывало... Появилась забавная идея. Он ухмыльнулся.
– Сл... слушай, а как ты меня тогда за фотку! А? Думал, врежешь... Это ты-то, тихоня! А хошь, отпустим? Ну, скажи только, что Николай – "Кровавый".
– Нет.
– Отпустим, говорю же... Верно! Не дрейфь, "историк". Ну не крест же сорвать велю! В церковь теперь многие таскаются. Скажи только, что этот твой царь...
Коля молчал, но молчание его было Витьке очень понятно. Он приблизился и саданул ему по лицу. Как ни пьян был Витька, но, когда бил, рука не дрожала.
– Ты чего? Совсем спятил? Много требую, что ли? Ну, кровавый Николашка?
– Нет.
От второго удара из носа хлынула кровь. Услышал сквозь звон:
– Витек, а ты сам-то не того... не спятил? Бьешь, так уж за дело бей! За Алку, так за Алку. Дался тебе этот царь!
– Отвянь! – прикрикнул Витек на дружка. Он и сам совершенно не сознавал, зачем пристал к Кольке с этим требованием, кажущимся приятелям таким нелепым, но чувствовал непонятную самому себе, бездумную, никогда не испытанную ранее сладость, когда вот так, с яростью, с издевкой бил не просто так за кого-нибудь, а за царя... И он бил...
– Я ж тоже книжки читал, "историк", не один ты грамотный! Николашка твой... А царица – с Распутиным... Там же написано, не дурней тебя люди писали! И девчонки эти с фотки твоей... – Коля рванулся изо всех сил. – Куда тебе сладить с нами? Еще хочешь?
– Хорош! Народ валит! – испуганно закричал Витькин приятель. – Сматываемся!
И всем троим показалось, что действительно множество людей появилось из-за угла и бежит к ним... Но народа никакого не было, а к упавшему на оледенелый асфальт Коле подбегал его родной отец.
...Колин отец несколько дней метался и не понимал, что происходит. Воспоминание о том, как двенадцать лет назад насмерть обидел жену, выплыло откуда-то и не давало ему покоя... А сегодня уже не мог и вытерпеть. Что-то внутреннее, необъяснимое, сильнее его самого, велело ему сейчас же, не мешкая, идти и просить прощения у бывшей жены. ("Это у нее-то?!") Но чувство вины (и откуда оно только взялось?) – все нарастало в душе, и он не мог уже ему противиться... Впрочем, одна мысль показалась ему вполне резонной: "Примирения особого быть, конечно, не может, ну а вдруг хоть с Колькой видеться позволит?"
– Колька, сынок! Господи! За что ж они тебя так? Ты их знаешь? Я сейчас, милицию...
– Папа, – прошептал Коля, – не надо милицию... Батюшка на исповеди сказал, что теперь у меня, возможно, будут искушения... испытания, значит. И еще он сказал: "Если будут – радуйся!" Вот и послал мне Господь испытание! Так что все хорошо, папа.
И эта мысль, что отныне у него все будет только хорошо, эта мысль – вместе с молитвой: "Царь Николай! Не оставь!" – была последней перед тем, как он потерял сознание на руках подоспевшего вовремя отца...
А утром Коля, хоть и с трудом, поддерживаемый под руку отцом, пошел на литургию и впервые причастился Святых Христовых Таин. Так из мальчика выковывался мужчина – воин Христов, и оружием его была молитва. И первой в его новой жизни стала молитва: "Царь Николай! Не оставь!"

Марина КРАВЦОВА, Владимир ЗОБЕРН