ДУШЕПОЛЕЗНОЕ ЧТЕНИЕ

СВЕТ ИВЕРСКОЙ

Фото Евгения Крылова

...Диакон, бледный и худой, едва оправившийся от тифа, подрагивал от ночной сырости и с каждым шагом сильнее ощущал тревогу: "Зачем ввязался? Дома жена, две дочки, сынок младшенький... А вдруг эти дознаются? Что тогда?" Хотел уже было повернуть назад, да Никитича устыдился.
Ночь промозглая, мглистая... Диакон оглядывался в сторону села, на огни избы, в которой веселились новые хозяева. И чем больше отдалялись огни, а темный силуэт храма приближался, тем сильнее екало сердце. А Никитич шел вперед, наклонив голову, и видел отец диакон, глядя на его широкую спину, что без колебаний идет староста, упрямо и спокойно.
...На подходе к храму староста Алексей Никитич заволновался.
– Отец, – зашептал на ухо диакону, – глянь-ка! Чой-то? Свет в оконах никак?
Диакон потер глаза. Светится храм!
– Никитич... Черным же он во тьме виделся, откудова сияние?
Алексей Никитич перекрестился.
– А вот и поглядим.
Диакон схватил его за рукав:
– Да ты чего, куда?! А ну как они уж там хозяйничают? Свет-то откудова, а?
– Э, а рука-то дрожит у тебя, отец диакон. Не бойсь! Что им там сейчас делать? Нажрались уж, небось, сонные валяются. А потом, кто хозяева-то, а? Мы – хозяева, пока не прогнали. У тебя ключ-то?
– И у них есть!
– Да, – почесал в затылке Алексей Никитич. – Батюшка-то наш... Да. А коли так... так чего ж мы на месте топчемся-то, отец? А?! Там же святыни наши, Иверская... Пошли.
Диакон стоял, упрямо уставясь в землю.
– Да пошли, вот морока с тобой! Не трусь, отец. Царица Небесная поможет. – Никитич повысил голос. – Ну что с тобой поделаешь? Ключ хоть давай, я один.
– Нет, – решился диакон. – Я с тобой.
– Вот и ладно, вдвоем-то оно сподручней... А ты притом – духовное лицо. С нами Бог и Пресвятая Богородица!
К их изумлению, храм был закрыт на замок. Но необычное сияние, явно не от лампад и свечей, исходило сплошным потоком из узких окон.
– Вот как, – прошептал Никитич.
Ему тоже стало боязно. Он перекрестился, перекрестил замок, перекрестил дверь. Тихо толкнул тяжелую дверную створку. Через щель ослепительной полосой лился свет. Замирая, они вошли в ярко освещенный храм. Внутри – ни души, и тишина – удивительная, тишина не сонного пространства, а бодрствования и какого-то неземного свершения, когда все суетные звуки канули в неведомое, исчезли, а говорит теперь только тишина... и ее хочется слушать и в ней быть, потому что говорит-то она о таком, что словами не передашь... Озарен был весь храм, и диакон со старостой невольно окинули пространство испуганно-изумленными взглядами, ища источник света. В правом приделе большая икона в старинном киоте на почетном месте... Она сияла серебряным солнцем, от нее лучики исходили, собирались в сноп света и из него уже разбегались по всему храму.
– Иверская! Матушка, – воскликнул диакон. – Господи, да что же это?! – Кинулся на колени и пополз, пополз к ней, тихо плача: без слез не выдержал бы...
Болел, на грани могилы был, смерть уж чуял, исповедовался и приобщался, а не знал, не понимал, вечности не видел... Не осознавал окаянства своего и темноты греховной... И сегодня как на аркане тащил его Никитич, спасать Ее, Иверскую, что покрывает его светом своим чудесным, которого в земной природе не может быть, который – оттуда, зримо, для него... Для него! Он чувствовал это и плакал как дитя, распластавшись на полу перед иконой Царицы Небесной...
Очнулся, поняв, что уже сумрак снова окутывает его. Рядом лежал на полу, не шевелясь, Никитич. Потом послышались взволнованные вздохи Никитича, в которых и восторг был, и испуг, и сожаление оттого, что кончилось это, и он с трудом поднял свое грузное тело. Диакон тоже поднялся. Слезы катились потоком по его впалым щекам.
– Что же это было-то, Господи?! – Никитич размашисто перекрестился.
А диакон понять не мог, как можно сейчас говорить еще о чем-то. Он вновь встал на колени, сделал перед Иверской три земных поклона, трепетно приложился. И горло вновь перехватило. Никитич, крестясь, слушал сдавленные рыдания.
– Однако спасать икону надо. Как же ее, особенно таперича... в их-то лапы? Никак нельзя! Очнись, отец диакон! Мешкать грех.
Приложившись, Никитич принялся снимать большую икону.
– Полотнище где? Заворачивай! – донесся его полушепот. – Во, таперича мешок...
Снял затем особо чтимый образ Архангела Михаила.
Выводил диакона почти что за руку. Тот, казалось, забыл, где он и для чего.
"И то! – думал Никитич. – Вот явление, чудо Божие... Прости грехи наши, Господи! К чему сие? Нешто еще хуже будет, чем сейчас?"
Ожидающий у деревенской околицы причетник Иван Дмитриевич, разглядев в полутьме две спешащие к нему фигуры, вздохнул с облегчением и начал было причитать:
– Да где ж это вы застряли, а?! Я уж тут...
– Ладно, пошли, с Богом... – заторопил Никитич.
В соседней деревне лишь в одной избе светился огонь. На условный стук в приоткрывшейся двери показалась женщина.
– Ну слава Тебе, Владычица! – крестясь, она наспех поправляла косынку. – Потрудились, не выдал Господь. Я уж молилась, как могла по немощи своей, вся извелась, ожидавши...
– Впускай сначала, Анфиса!
Они вошли. Через малое время огонек в избе потух, Никитич уже садился на телегу, где ожидал его поникший головою, в себя ушедший диакон.
Никитич сказал: "С Богом!", Иван Дмитриевич дернул вожжи...
На следующий день храм закрывали. Не только все село высыпало к церкви, но и жители других деревень стеклись сюда. В мрачных их лицах диакон, оглядываясь вокруг, жадно силился отыскать хоть каплю решимости постоять за Божий храм – и не нашел. Растерянность, испуг, приглушенная, глубоко забитая внутрь злость, в глазах предательски проглядывающая... Диакон никого не винил, не осуждал. Он отвел взгляд от лиц людских, и чудный свет от Иверской вновь засиял перед мысленным взором. Только его видя, диакон, словно ведомый кем-то, выступил вперед.
– Братцы, сестрицы! Христиане православные! – его негромкий голос услышал каждый – он точно всколыхнул толпу, и тут же наступила напряженная тишина. – Что же вы на окаянное дело – поругание храма Божия – смотрите да молчите, словно бессловесные? А кощунникам оттого и радость. Не бойтесь их, православные! Восстаньте за правое дело! Сама Богородица Матушка с нами. Я и сам вчера бежать на край земли готов был страха ради, да вразумил меня Господь...
– Сейчас вразумлю тебя, гада! – резкий злой выкрик перекрыл голос диакона.
Молодой курносый красноармеец вскинул винтовку и нажал на курок.
Толпа в ужасе разбежалась...

© Марина КРАВЦОВА
Отрывок из повести "Образа", из одноименного сборника, готовящегося к выходу в издательстве "Русская Миссия"