БЕСЕДЫ О КНИГАХ
ДУХОВНЫЙ ДОКУМЕНТ ЭПОХИ
Рецензия на книгу "Письма патриарха
Алексия своему духовнику"
(Издание Сретенского монастыря, 2000)
Святейший Патриарх Алексий I
(Симанский) (1887–1970) был одним из наиболее
выдающихся иерархов Русской Церкви. Его
патриаршество было самым продолжительным в
отечественной истории – 25 лет, 2 месяца и 12 дней.
Божий Промысел определил ему быть предстоятелем
Православной Церкви в труднейший для нашего
Отечества период.
В книге, выпущенной издательством Сретенского
монастыря к 30-летию кончины Святейшего,
опубликованы письма будущего Патриарха, в то
время епископа Тихвинского Алексия, своему
духовному отцу митрополиту Арсению (Стадницкому)
за 1917, 1918 и 1921 гг. В письмах отражены важнейшие
политические события того времени, дается
трезвая духовная оценка происходящего.
Характеризуя послереволюционную смуту, епископ
Алексий не терял упования на Бога и не позволял
себе унывать. "Будем надеяться, – писал он в
письме от 11 марта 1917 г., – что теперешнее
безвременье минует и наступит больший порядок и
закон во всех делах". Правда, он тут же
оговаривается, как трудно в столь кризисных
условиях на что-то надеяться. Но как истинный
христианин он возлагает все чаяния на Господа,
способного даровать исстрадавшимся людям Свою
благодатную помощь: "Но, может быть, ради
неизвестных нам, а Богу ведомых праведников мы
будем пощажены Богом".
Без веры в Бога, учит нас преосвященный Алексий,
невозможны какие-либо подлинно благие изменения
в жизни Отечества. Он осознавал, что
"революционная" вера в свои силы стала
причиной национальной катастрофы, зерно которой
архипастырь видел в стремлении обустроить
"рай на земле" без Бога и во всенародном
предательстве царя. Владыка уподобляет народ,
предавший царя, библейскому Хаму, надругавшемуся
над наготой отца. "Если выразить конкретное
мое душевное состояние, – пишет он 6 апреля 1917 г.,
– то могу сказать, что все совершающееся
"коробит душу", делается противным видеть,
до чего хам – русский человек". По Божиему
попущению народ постигло новое вавилонское
пленение – рабство сатанинской власти, а вслед
за этим – самому врагу рода человеческого.
"Нам тяжела была власть родного Царя – Бог
посылает нам во владыки царя чужого, который
поистине будет править жезлом железным, а мы
будем тем, чем мы есть на самом деле, – рабами" (письмо
от 6 октября 1917 г.). А в письме от 28 октября 1917 г.
об этом говорится еще откровеннее: "Есть,
конечно, надежда на милость Божию к русскому
народу, но достоин ли он, мы все этой милости, раз
на нас лежит великое преступление – свержение
единственно законной, Богом поставленной
власти...
И одно из двух: или под тяжкими
испытаниями искупить это преступление – или же
исправить содеянное, а как – это должно быть
понятно". Судя по всему, владыка надеялся на
восстановление законной власти помазанника
Божия.
Будущему Первоиерарху было не чуждо ничто
человеческое, в том числе и минуты слабости,
усталости, пессимизма. Подчас он отчаивался "в
том, что мы можем подняться из той бездны, куда
нас кинула революция".
Но в том же письме (от 10 июля 1917 г.) владыка
напоминает нам об относительности временного,
мирского; в примирении с обстоятельствами он
видит "тот плюс, что уже ничего не боишься и
ничто в земном смысле ценное не имеет для меня
значения: все земные ценности утратили свою
привлекательность". Земное для него, мудрого
архипастыря, было второстепенным, не более чем
подготовительной школой для Вечности:
"...нынешняя, земная жизнь каждого человека
есть лишь скорбная в неизбежная малая частица
вечного бытия, можно этим утешаться, и надо
только просить у Господа до конца остаться Ему
верным и не изнемочь под тяжестью креста" (письмо
от 15 ноября 1917 г.). А 23 августа 1918 г. он писал:
"Спокойно смотрю на будущее, и даже не страшусь
расстрела, рассуждая, что пуля – это есть ключ,
отверзающий двери рая. <...> Ежедневно думаю,
ложась спать, что это – моя последняя ночь дома,
но забота моя лишь о том, чтобы сохранять
спокойствие духа, веру, упование на Господа и
чтобы с чистою совестью предстать суду Божию,
который один страшен для человека". Эти слова
явились, можно оказать, лейтмотивом всей жизни
Святейшего Патриарха, главным его принципом:
предстоять перед Богом, смиренно воспринимая все
испытания как посланный Им крест, как
единственно возможный путь соединения с Ним как
в земной жизни, так и в Вечности...
Вскоре после революции отец епископа Алексия,
камергер В.А. Симанский, уговаривал сына
эмигрировать. Но преосвященный Алексий отверг
это предложение; по его убеждению, епископ должен
всегда быть со своим народом. Он не мог покинуть
Родину в трудный момент так же, как любящий сын не
может оставить больную мать без попечения. И это
было подвигом, если учесть отношение
революционеров всех мастей к Церкви и
священнослужителям. Будущий Патриарх еще в марте
1917 г. предвидел гонения на Церковь, принявшие в
ближайшем будущем сатанинский размах. В письме
от 13 марта он писал, что "принесена не свобода
Святой Церкви, а совершено или готовится
совершиться разбойное нападение на Церковь,
разгон Церкви". Пророчески звучат слова и из
письма, датированного 15 ноября: "По всему
видно, что Святая Церковь наша вступает в полосу
тягчайших бедствий и злостраданий и что нам,
архипастырям и пастырям, предстоит много
скорбей, и лишений, и страданий, быть может".
Это предсказание сбылось, увы, в ближайшее время,
и особенно начиная с 1922 г., когда большевики
под видом помощи голодающим предприняли
невиданное в истории злодейское ограбление
Церкви, репрессии против священнослужителей.
Трезвомыслящий, чуткий ко всему происходящему
архипастырь обладал духовной зоркостью,
позволявшей ему давать событиям и людям
единственно верную, хотя порой и беспощадную
оценку: "Чувствуешь, что находишься всецело во
власти разбойников, и знаешь, что нигде не можешь
найти помощи и защиты" (письмо от 15 ноября
1917 г.). А 1 марта 1918 г. он пишет:
"Большевики праздновали 27-ю годовщину
революции. Из окна епархиального лазарета я
видел "манифестацию": жалкое зрелище,
какие-то беспорядочные ряды растерянных,
грязных, длинноволосых, с папиросами в зубах
солдат, мальчишки, подозрительные женщины, все
это с разными кричащими подержанными знаменами и
плакатами под жидкие звуки "оркестра"
тянулось какой-то печальной процессией от
Смольного на торговую сторону". Владыка
относится не с осуждением, а с жалостью к этому
"сброду", и сердце его сжимается от боли за
поруганное Отечество: "Картина печальная,
живое изображение развала России".
Владыка Алексий был непримирим к любым
проявлениям лицемерия, двоедушия, карьеризма.
Когда архиепископ Владимир (Путята) был лишен
сана за порочный образ жизни, будущий Патриарх
высказался о нем как о человеке, принявшем
"достойное воздаяние за свои
злохудожества". По словам владыки Алексия,
"нарушение монашеского подвига обетного
извинить нельзя; ведь это всецело во власти
самого человека и зависит от того, как человек
себя направляет и как блюдет себя. И долг Церкви
– очищать епископат от подобных нечестивцев,
дерзающих попирать величайшую благодать" (письмо
от 10 октября 1917 г.). Однако в том же письме
архипастырь с какой-то отеческой теплотой
сокрушается о непутевом собрате: "Но как он сам
теперь уложится в рамки рядового монаха в
уединенной обители? Помоги ему Бог не пасть
духом".
Святейшему Патриарху Алексию I в течение всего
земного пути были свойственны такие качества,
как скромность, смирение, простота, человечность.
Еще в 1911 г. учащийся Тульской семинарии
Вениамин Глаголев отмечал в отношении к ученикам
отца Алексия (в то время архимандрита и ректора
семинарии) доброту, человечность, отсутствие
пренебрежения и высокомерия, свойственных
сторонникам авторитарного воспитания. Эти
качества замечательный деятель Русской Церкви
не утратил и в славный период своего
патриаршества.
Духовный облик святителя характеризуют твердая
вера в Бога, стремление в самых сложных
обстоятельствах сохранить благочестие,
равнодушие к земным благам. Эпистолярное
наследие выдающегося ревнителя православной
традиции может стать духовным компасом для тех,
кто решился идти по трудному, узкому, но
спасительному пути – за Христом.
Антон ЕФИМОВ