Три раза преклониться долу,
Семь – осенить себя крестом,
Тайком к заплеванному полу
Горячим прикоснуться лбом.

Кладя в тарелку грошик медный,
Три, да еще семь раз подряд
Поцеловать столетний, бедный
И зацелованный оклад.

А воротясь домой, обмерить
На тот же грош кого-нибудь,
И пса голодного от двери,
Икнув, ногою отпихнуть.

И под лампадой у иконы
Пить чай, отщелкивая счет,
Потом переслюнить купоны,
Пузатый отворив комод,

И на перины пуховые
В тяжелом завалиться сне...
Да, и такой, моя Россия,
Ты всех краев дороже мне.

Продавец лимонада

Здесь тоже сцены выстраиваются по закону прямой перспективы, однако принцип расположения этих сцен иной, нежели в гумилевском "Городке", хотя содержание их схожее: и там, и здесь эмблематика духовной сферы бытия русского человека сочетается в композиционном единстве с реалиями быта, причем быта мещанского, низкого. Что мы видим у Блока? На первом плане возникает сцена в церкви. Тот самый образ храма, который у Гумилева являетя композиционным фокусом, смысловым центром всего построения, здесь выносится на композиционную периферию, в качестве, если угодно, фасада, прикрывающего "подлинное" содержание русской жизни. Затем, в средней плоскости, рисуются сцены отталкивающих животных действий героя, перед этим находившегося в храме. И наконец, образом, к которому сходятся все лучи перспективы, становится картинка спящего "на перинах пуховых" в "тяжелом сне" героя.
Между тем, расходясь в расстановке приоритетов при художественном осмыслении одного и того же предмета – жизни русского народа, авторы обоих стихотворений предельно доброжелательно относятся к изображаемому. Правда, в гумилевском стихотворении специальных средств для выражения этой доброжелательности не требуется, благо она и так очевидна. Блоку же приходится оговариваться:

...И такой, моя Россия,
Ты всех краев дороже мне.

Оговорка эта крайне нужна, ибо без нее мы никогда бы не догадались о подлинном отношении автора к изображенному им миру, главным действующим лицом которого является пьющий, ворующий и бесчинствующий герой, заходящий, правда, иногда и в храм. Последнее, впрочем, может служить только поводом для лишних упреков (лучше бы и не заходил). Любовь к такому миру и такому герою – болезненное извращение, никаких внешних и духовных мотивов для этой любви нет. Михаил Юрьевич Лермонтов по крайней мере видел в схожей ситуации, помимо "пьяных мужичков", хотя бы "степей глубокое молчанье", "лесов безбрежных колыханье" и так далее ("Родина").
В симпатии Гумилева к изображаемому им миру нет ничего болезненного, хотя, и это нужно подчеркнуть особо, это тот же самый мир, населенный теми же самыми героями, один из которых выведен в стихотворении Блока. По крайней мере в том, что гумилевские "мужики, цыгане, прохожие", населяющие "Городок", не грешат приблизительно теми же грехами, что и блоковский герой, утверждать не возьмется ни один из тех, кто хоть раз столкнулся с российским житьем-бытьем. Грешны. Хотя относительно того, что грешны бесстыдно и непробудно, – большой вопрос.
Дело в том что даже и блоковский герой грешит пробудно, так как, проснувшись "с головой от хмеля трудной", он совершает нелогичный с точки зрения "бес-стыдного и бес-пробудного" грешника поступок – идет в храм. Пребывание в храме (более двух часов на ногах, фактически без движения) физически тяжело для человека, тем более в таком состоянии. Гораздо естественнее для него лежать на "перинах пуховых" с холодным полотенцем на "голове от хмеля трудной". Между тем блоковский герой хочет пройти сторонкой в Божий храм, то есть несомненно стыдится своего неудобоприемлемого для участия в богослужении вида. Какое же тут "беспробудное бесстыдство"? Напротив, если судить о ситуации, нарисованной Блоком, объективно, то речь идет как раз о таком моменте во внутренней жизни человека, который именуется в Православии пробуждением души от сна, духовным восстанием: Душа моя, душа моя! Восстань, что ты спишь?.. конец приближается, и ты смутишься. Итак, трезвись же, дабы тебя пощадил везде сущий все исполняющий Христос Бог (Канон Великий, Творение святого Андрея Критского). Герой Блока и переживает такой момент "пробуждения", идет в храм, кается, умиляется, прикладывается к образам, жертвует "грошик медный", затем, по пришествии домой, вновь погружается в жизненную суету... То же, вне всякого сомнения, происходит и с героями гумилевского "Городка". Блока это ужасает. Гумилев считает это настоящей жизнью. Почему?

* * *

Временная часовня на месте смертельного ранения императора Александра II

Для Гумилева, как и для его героев, цель жизни – ведома. Это – свободное спасение своей души, сочетающее собственные усилия личности с действием благодати, даруемой православному христианину в крещении и вновь и вновь обретаемой им в таинствах Церкви, прежде всего – в покаянии и Причастии Святых Таин. С точки зрения православной сотериологии (излагаю далее по: Архиепископ Сергий (Страгородский). Православное учение о спасении), осознание возможности покаяния, освобождения от греха с помощью благодати, по отношению к своей собственной судьбе, и все время возобновляющееся свободное стремление к нему и делает эту жизнь содержательной, полной смысла, то есть оправдывает ее. Полное освобождение от греха в этой жизни для существ этого мира невозможно – достигнувшие такого состояния святые даже здесь, на земле, уже перестают подчиняться законам времени и пространства, уподобляются ангелам, так же свободно стоящим в добре, они как бы уже не живут в прямом смысле этого слова. Поэтому-то и не может состояться на земле "тысячелетнее царство святых", ибо подлинным святым здесь, в общем, "нечего делать" – так же, как нечего делать, например, в больнице человеку, полностью выздоровевшему от недуга, разве что помогать медикам исцелять других страждущих.

Но для большинства людей содержанием всей земной жизни, с этой точки зрения, оказывается захватывающий процесс борьбы человека с самим собой, мучительное совлечение с себя "ветхого Адама", в чем ему помогает Бог и чему отчаянно сопротивляется враг человеческий.
Таким образом, вопрос об оправдании жизни человека в православной сотериологии не связан с вопросом о том, грешит человек или не грешит, "отпихивает" ли он, говоря словами Блока, "пса голодного от двери" или "не отпихивает", "икает" или "не икает". В этом мнение Православия весьма справедливо – все "отпихиваем" так или иначе, все "икаем", все грешны. Главный вопрос для православного учения о спасении в том, кается ли человек или не кается, и – более того – если кается, то как, каково качество его покаяния и каковы его возможные плоды. Дело в том, что подлинное покаяние вне Церкви невозможно не только с мистической, но даже с психологической стороны. Воцерковленный человек знает добро так же опытно, как он знает и зло, Бог телесно соединяется с ним в миг приобщения его Святых Даров, он чувствует реальное освобождение от груза совершенных грехов в таинстве Исповеди. Небесная Церковь – ангелы и святые – реально присутствуют во время богослужения, обнаруживая свое присутствие в живой символике убранства храма, а подчас и чудесами, являемыми через мощи и иконы. Учение Церкви подтверждается ее историей, записанной в книгах и ежедневно присутствующей в воспоминаниях тех или иных эпизодов во время богослужений.

Эта совершенная радость от личного знания Бога и позволяет воцерковленному человеку куда более спокойно и хладнокровно относиться ко всему мрачному и страшному, что происходит и в нем и во вне его, нежели тому, кто не воцерковлен и лишь понаслышке осведомлен о том, что православные христиане "рассматривали и осязали руками". В глазах воцерковленного человека земная жизнь действительно оправдана, имеет уже сейчас, в самом несовершенстве своем, великий смысл, более того – имеет трагическое величие и красоту: во мне и вокруг меня идет грандиозное сражение между добром и злом. Друзья и союзники известны, враги – тоже, тактика и стратегия – понятна, командиры – в строю, знамена – впереди, наше дело – правое, враг будет разбит, победа будет за нами! Что же паниковать и жаловаться на жизнь в чаянии каких-то "лучших времен"? Споткнулся – поднимайся, доблестно пал – вечная слава. Наступление – ура! Отступление – без паники. Передышка в бою – отдыхаем непостыдно. Снова бой – воюем доблестно! И все предельно ясно и тылы неколебимы, ибо Бог верен, а всякий человек лжив (Рим. 3, 4).
Именно эта предельная ясность цели жизни оправдывает в глазах Гумилева обитателей его "Городка", делает их жизнь настоящей. Да, конечно, они грешат в своей российской бытовой скудости, но пред глазами их всегда крест православного храма, их души пробуждаются навстречу благовесту церковных колоколов, все в этом рождающемся, страдающем, торжествующем, скорбящем, любящем, умирающем русском мире всегда, несмотря ни на что, устремлено к храму – так, как это и показано в стремительно несущихся по всем линиям перспективы в гумилевском стихотворно-живописном полотне. Такой мир можно любить, особенно если и ты обладаешь тем же самым опытным знанием цели жизни, если и ты воцерковлен. У Гумилева это объявляется в начале стихотворения –

Знаю, в этом городке –
Человечья жизнь настоящая, –

поэтому-то ему и не приходится в конце стихотворения, как Блоку, дополнительно оговаривать наличие у него любви к России. Такую Россию, – Россию, в средоточии которой находится православный крест над храмом, не полюбить просто невозможно, коль скоро ты сам знаешь, что такое этот крест и что такое этот храм, если и ты "видел очами" и "осязал руками" Русскую Церковь, если и твоя жизнь – настоящая,

Точно лодочка на реке,
К цели ведомой уводящая.

И напротив, человек невоцерковленный, каким бы высоким ни было его "новое религиозное сознание", будет лишь в лучшем случае догадываться о "цели настоящей жизни", как догадывался, вероятно, Блок, все же любящий и такую Россию, какая изображена в его стихотворении "Грешить бесстыдно, непробудно...". Но догадка – не знание. Если у Гумилева в центре художественного мира – православный храм и православный крест с распятым Спасителем, то у Блока – некая смутная фигура с красным флагом, к сожалению, напоминающая Христа (см. рассказ о дискуссии Блока с Гумилевым относительно финала "Двенадцати", переданный К.И. Чуковским: Чуковский К.И. Дневник. 1901–1929. М., 1991. С. 113–114). Но призрак и есть призрак, не более того.
Гумилев же, не связывавшийся с химерами "нового религиозного сознания", а спокойно и истово, по выражению Одоевцевой, исповедовавший "старые" формы православной религиозности, цель жизни, как и герои "Городка", ведал, знал.
"К высокой мужественности относятся его твердые "да" и "нет", – увы, столь редкие в душах неопределенных и расплывчатых, – писала о Гумилеве О.А. Мочалова. – Он любил говорить и писать: "Я знаю, я твердо знаю", – что свидетельствует о большой внутренней осознанности. Думается, что основная тема его творчества – потеря рая. Он там был. Оттуда сохранилась память о серафимах, об единорогах. Это не поэтические "украшения", а живые спутники души. Оттуда – масштабность огненных напряжений, светов, горений. Оттуда и уверенная надежда: "Отойду я в селенья святые" (Жизнь Николая Гумилева. Л., 1991. С. 114). К этому следует лишь добавить, что "твердое знание о существовании рая" ясно связано всегда в его творчестве с осознанием собственной воцерковленности:

И за это знаешь так ясно,
Что в единственный, строгий час,
В час, когда, словно облак красный,
Милый день уплывет из глаз,

Свод небесный будет раздвинут
Пред душою, и душу ту
Белоснежные кони ринут
В ослепительную высоту.
(Смерть)

Я твердо, я так сладко знаю,
С искусством иноков знаком,
Что лик Жены подобен раю,
Обетованному Творцом.
(Андрей Рублев)

Именно это "твердое знание", "большая внутренняя осознанность", действительно очень редкая в русской литературе "серебряного века", придавала как поэзии Гумилева, так и всему его облику особую "стильность", то, что К.Н. Леонтьев называл "мрачно-веселым" обаянием Православия, "сложного для ума, глубокого и простого для сердца" (см.: О великом инквизиторе: Достоевский и последующие. М., 1992. С. 189).
Известно, как много обычно связывается с последними словами, которые произносит человек, завершая свою земную жизнь. Тем более оправдан интерес к тем последним словам, которые были произнесены великими художниками, чья жизнь и творчество оказали влияние на формирование целых исторических платов культуры той или иной нации. В литературоведческих исследованиях, учебниках, биографиях многократно повторены и осмыслены те фразы, с которыми испускали дух Пушкин, Достоевский, Чехов, Толстой. Гумилев здесь представлялся сознанию читателей и исследователей досадным исключением — его конец скрыт от наших глаз, и с документальной точностью долгое время нельзя было установить, что было сказано в конце.
Но в истории изучения жизни и творчества Гумилева происходит, как это всегда бывает с наследием великих поэтов, много чудес. Чудом, иначе и сказать нельзя, спустя полвека после трагедии в августе 1921 года, когда Николай Гумилев был расстрелян, нашелся свидетель, который был в камере на Шпалерной, уже после расстрела "таганцевцев", и видел, что было написано Гумилевым на этой страшной стене. "Эту надпись на стене общей камеры № 7 в ДПЗ на Шпалерной навсегда запомнил Георгий Андреевич Стратановский (1901–1986), арестованный осенью 1921 года по "делу", к которому не имел никакого отношения. Впоследствии он занимался переводами, преподавал в университете (был доцентом). По вполне объяснимым причинам Г.А. Стратановский предпочитал не делать общественным достоянием свои тюремные воспоминания, хотя, конечно, ему было что рассказать и написать. Об этом знали только в его семье" (Эльзон М.Д. Последний текст Н.С. Гумилева // Николай Гумилев. Исследования и материалы. Библиография. СПб., 1994. С. 298). Легализация имени Гумилева в СССР совпала со смертью Г.А. Стратановского, и ту тайну, которую он хранил в течение шестидесяти пяти лет, передал миру его сын.
Последними словами Гумилева были: Господи, прости мои прегрешения, иду в последний путь (Н. Гумилев).

Юрий ЗОБНИН